16 заметок с тегом

Xendz-сочинитель

Сказка о лестнице, или Миф о Горгоне

22 июня, 11:11

Текст был написан 12 июня 2019 года, сразу по горячим следам дела Ивана Голунова, и опубликован в фейсбуке. На протяжении последующих двух лет периодически происходили такие события, что я с чувством некоторого изумления публиковал этот текст снова и снова. Теперь паркую его тут — кажется, он это заслужил :).


Давным-давно в одной таежной деревне — то ли Захлюпанке, то ли Заплюханке, то ли еще как — поселился людоед. То есть поселился он, конечно, не в самой деревне, а поблизости — на горе. Но селянам от этого было не легче, потому как в деревню людоед наведывался систематически, после чего селян (а чаще — селянок) становилось на одного-двух меньше. Поначалу таскал ночами, тайком, а потом стал захаживать днем, без всякого стеснения, да еще и порыкивал для острастки. Селяне боялись.

Предпочитал людоед молоденьких девушек: у них мясо нежнее, да и пищат смешно. По натуре он был запасливым, а потому выдолбил наверху высокой скалы маленькие пещерки на одну персону каждая и запасенную снедь хранил в них. И даже подкармливал, чтобы снедь сохраняла свежесть и нежность.

Все шло своим чередом: селяне жили как жили, девицы пропадали, людоед толстел, — пока однажды не сцапал супостат старшую дочь деревенского грамотея. Грамотей был потомственным, в третьем колене, звали его Горгон. Старожилы еще помнили, что в незапамятные времена у него было какое-то простое имя — то ли Гоша, то ли Леша, но однажды он решил, что это несолидно, и переименовался.

Дом у Горгона был тоже не вполне обычный: у всех пятистенок как пятистенок, а у Горгона — с высокой башней и длинной лестницей снаружи. Каждый день по нескольку раз Горгон залезал в башню и оттуда, как он сам говорил, «освещал». Что именно он «освещал», селяне не очень понимали, тем более что света от этого больше не становилось, но польза от Горгона была: с башни обзор открывался хороший, так что Горгон мог рассказать много интересного. Он-то со своей башни про камеру для хранения снеди и разведал, после чего селяне, лишившиеся дочерей, могли получить о них весточку. Весточки были по большей части грустные, но лучше уж такие, чем вообще никаких.

Поговаривали, к слову, что башню с лестницей когда-то построили всем селом, но случилось это еще до Горгона, то есть так давно, что, почитай, неправда. Впрочем лестница была такая, что в одиночку не смастерить. Не волшебная, конечно, но близко к тому.

* * *

Похищение привело Горгона в ярость. Он залезал на башню и слезал обратно несколько раз, а весть о том, что старшая Горгонова дочь теперь в лапах у людоеда, разнеслась по всей деревне без всякого «освещения». Деревенские жители собрались у дома Горгона. Спустившись с башни в седьмой раз прямо в толпу селян, Горгон сказал:

— Видел ее. Там она, в камере. Надо спасать.

— А как спасать-то? — спросил кто-то из селян. — Туда ж не доберешься... Да и людоед, опять же.

— Есть одна идея, — ответил Горгон. — Поступим так: вы сделаете факелы, зажжете их и подниметесь на гору — непосредственно к людоедовой пещере. Я откреплю лестницу и одновременно с вами зайду сбоку, к скале. Вы поднимете шум, это сработает как отвлекающий фактор, а я тем временем приставлю лестницу и вытащу несчастную девочку.

— Людоед-то у нас не дурак... — засомневался кто-то в толпе.

— Не дурак, безусловно, но на пять минут фокус внимания утратит — мне этого будет более чем достаточно.

— А что ж ты раньше-то молчал, что у она тебя открепляется? — спросил кузнец.

— Раньше было преждевременно, — туманно ответил Горгон. Остальным вопрос кузнеца показался узкопрофессиональным и не по делу, а потому как-то сам собой замялся.

— А может, вилы прихватить? — спросили из толпы.

— Нет-нет, заостренный сельскохозяйственный инструмент и тому подобные предметы — пока излишество, — забраковал идею Горгон. — Ну что, односельчане, вы со мной?

— С тобой! — загудели односельчане, и работа закипела.

* * *

Затея удалась. С горы все вернулись целыми и невредимыми, а Горгон — с целой и невредимой дочкой. Обошлось вообще без потерь, если не считать штанов, которые потерял пастух, пока мчался с горы вниз. За штанами решили не возвращаться — пекарь отдал пастуху свои старые, а тот замотался в них аж вдвое.

Пивовар на радостях загрузил в телегу бочку пива, пекарь напек пирогов, и все вместе отправились к Горгону, чтобы отпраздновать победу. Свернув с улицы к дому Горгона, селяне увидели, что грамотей стоит на лестнице и привинчивает ее к башне. Повисшую тишину нарушил кузнец, выразив общую мысль:

— А что ж это ты ее на место крепишь?..

Горгон оглянулся, узрел толпу, спустился до предпоследней ступеньки, отряхнул руки и сказал:

— Дорогие односельчане! От всей души благодарю вас за беспрецедентную поддержку! Мы с вами сделали сегодня невероятное — спасли юную, невинную девушку. Ее свобода — отличный повод для праздника! Я хочу, чтобы на этом празднике мы все были вместе!

— А лестницу зачем обратно приделываешь? — повторил кузнец.

— Чтобы освещать.

— Отвинчивай обратно. Мы завтра за остальными к людоеду пойдем, она нам понадобится.

— Вы, конечно, вправе завтра туда отправиться — вы люди взрослые, самостоятельные, — рассудительно сказал Горгон. — Обещаю вам освещать все события плотно, как и положено.

— Зачем? — удивился кузнец. — Мы же днем пойдем.

— События надо освещать в любое время суток, — назидательно заметил грамотей.

— А лестница? — продолжал настаивать на своем кузнец.

— Лестницу не дам. Вдруг сломаете? Или людоед отберет?

Селяне озадаченно помолчали. Расценив это как согласие с аргументацией, Горгон предложил:

— Давайте немного выпьем, а в ближайшие дни добьемся согласования протестной акции на горе. Я убежден, что нам не смогут отказать!

Однако празднование как-то не задалось: пили и жевали преимущественно молча. Каждый думал о своем. Разошлись еще до полуночи.

* * *

«А чем же закончилась сказка?» — спросите вы. А вот этим и закончилась. Потому что дальше началась жизнь.

Часть захлюпанцев (или заплюханцев?), конечно, назавтра отправилась к логову людоеда. Вернулись с пустыми руками, к тому же не все. Горгон, как и обещал, плотно осветил события. Впрочем, все и без него были в курсе.

Акцию протеста согласовали и провели. Горгон выступил с блистательной речью: расходились — плакали.

Время шло, девицы продолжали пропадать. Как-то ушла в лес за грибами и сгинула младшая Горгонова дочь. Горгон попытался организовать спасательную операцию, но на этот раз с ним пошел только пастух. Людоед на пастуха не повелся, обнаружил интервенцию и сломал лестницу. Пастух по дороге домой потерял штаны пекаря, а Горгон так и не вернулся — то ли геройски погиб, то ли ушел в тайгу с концами.

Неделю спустя людоед средь бела дня явился в деревню и разнес Горгонову башню в щепы. Старшая дочь от пережитого тронулась умом и вплоть до первых заморозков каждый день перекапывала прибрежную полосу у водопоя, чтобы уничтожить все коровьи следы. Она называла это «раз-слѣдованием» и с гордостью рассказывала каждому встречному и поперечному, но ее не слушали. С первым снегом пропала и она.

Жизнь постепенно входила в привычную колею.

* * *

Недавно в Заплюханку (или Захлюпанку?) снова заезжали мои знакомые туристы-экстремалы — тряхнуть стариной и вспомнить молодость. Местные рассказали им, что людоед отрастил то ли еще два подбородка, то ли еще две головы (тут показания расходились), расширил диету и научился пыхать огнем. Дом грамотея так и стоит пустой, так что «освещения» теперь нет. Впрочем, селяне из-за этого не сильно горюют: с тех пор как людоед научился изрыгать пламя, стало даже как-то светлее.

Xendz-сочинитель   политика   фейсбучное

Светотень

8 марта 2010, 0:00
А. А.
...Но я чувствую кожей: на небе обманчиво нежном
просыпаются звезды — колючие тонкие иглы.
Их опять подменили, и вместо мелодии света
слышен смех темноты, пробирающий тело до дрожи.
Два последних глотка серебристого воздуха. Тени
расползаются хищно, петлей заплетая пространство,
и, удушливый бархат развесив по комнате, гасят
отражение в зеркале. Значит, ближайшие сутки
я не буду дышать, чтобы сердце свечи не угасло
и мой остров в три шага длиной не растаял во тьме
непроглядной...
6 марта 2009 г.
Xendz-сочинитель   лирика   личное   чувства

За край земли (Обреченность)

24 октября 2009, 1:35
Любви не будет. Будет горькая полынь
и терпкий ветер. Запыленная дорога
достанет ниткой горизонт из-под полы
за поворотом в глубине лесного лога.

Стежками лягут в колею мои следы
туда, где поздно слёз выпрашивать у бога,
туда, где видно сквозь седой осенний дым:
готово будущее мне — верней залога.
23 октября 2009 г.
Xendz-сочинитель   лирика   личное   чувства

Чайка на ВПП (Отчаяние)

19 октября 2009, 8:51
Я больше не взлечу. Не трогайте руками.
На сломанном крыле — запекшаяся кровь.
И иней на траве. И ледяное пламя,
сжигая мне гортань, — не в силах сжечь лю... Слов

не выудить уже из стылых мертвых связок.
Дыхание дрожит и рвется как струна.
Бесцветен горизонт. Из всей палитры красок
остались лишь туман, бетон и белизна.

Вселенная давно толкала нас друг к другу,
со смехом глядя, как я спотыкаюсь в такт
о нищий наш язык: не друг и не подруга,
ни два ни полтора, не день, не тень, а — так...

Я знал, что сумрак слеп. Я знал, что снег коварен.
Я знал, что ветер рвет на части и металл,
и легкие любой беспечной хрупкой твари,
взлетевшей над землей. И все-таки взлетал.

И, глядя с высоты на темный сонный город,
цеплялся всей душой за тоненькую нить
от пламени свечи, из наших разговоров
усвоив лишь одно: «лететь» равно «лю... Жить,

как ни считай до ста, осталось меньше суток.
Я вижу сквозь туман, как ангелы ко мне
спускаются с небес, крылаты и разуты,
в слезах и в серебре... нет, это просто снег.

Я встречу здесь рассвет — он полоснет по окнам,
как лезвие ножа. Увижу, как свечу
задул шальной сквозняк, и тихо-тихо вздрогну.

Не трогайте меня. Я больше не взлечу.
12—19 октября 2009 г.
Xendz-сочинитель   лирика   личное   чувства

2008

13 января 2009, 20:19
А. А.
Он уходит, с собой забирая наш смех,
Наши слезы, удачи, молитвы, невзгоды,
Буйный шелест листвы и рождественский снег,
Облетевшее золото, талые воды...

Мы опять на распутье, и все впереди.
Помаши ему вслед, развернись — и иди.
31 декабря 2008 г.
Xendz-сочинитель   лирика   личное

Любовь

1 декабря 2008, 19:25
Капкан (тюрк. kapkan) — приспособление для ловли зверей, состоящее из пружины (обычно стальной), захватывающей дугами (щипцами) шею или лапу наступившего на него зверя. Капкан является самым мучительным орудием умерщвления жертвы. <...> Закон во многих странах либо полностью запрещает установку капканов, либо обязывает хозяев проверять их каждые 24 часа. (Википедия)
Незамерзший ручей отразил мою седину. По холке
пробежался сквозняк, шепнув, что запахло железом
среди палой листвы. Это значит — отныне волку
нет покоя в лесу. Охотник следит с интересом,

как я лезу в нору, и зажмуриваюсь, и долго
убеждаю себя, прикрывая лапою нос, что рана
или смерть — чересчур дорогая цена для волка,
даже если и нет ничего прекрасней улыбки капкана.

Я не справлюсь с собой — и хромой кривоватой побежкой,
нарезая круги, доберусь наконец до опушки.
И не справлюсь с собою вновь — и притронусь к капкану нежно,
опоздаю на миг отпрянуть — и снова буду в ловушке.

Пулеметные дыры звезд на морозной бумаге в небе
рикошетом пронзят зрачки, отразившись от красной стали, —
потемнеет в глазах. Разминая в крошево в гневе
зубы, буду грызть железо и кость, чтобы уйти. Едва ли

доползу до норы под утро, не помня себя от боли,
размечая свой путь красным пунктиром. Воля
кончится в сердце. Рухну, скуля, у сапога Сатрапа
и попрошу у него для себя пулю или пятую лапу.
1 декабря 2008 г.
Xendz-сочинитель   лирика   личное   чувства

Фрагменты: самоубийство

7 сентября 2008, 1:18
Фрагменты-зарисовки — продолжение.

Мягко поднимаюсь через ступеньку и останавливаюсь у двери с отодранными цифрами номера («137» — виден незакрашенный след).

Звонок, конечно, не работает (а когда у него работал звонок?). Стучу. Жду. Стучу еще раз — сильнее. Дверь подается — открыта. Неуверенно открываю и вхожу.

Тишина. Где-то очень вдалеке слышны мерные гудки. Пахнет чем-то мятным.

Коридор. Кухня.

Тишина.

Комната. Замызганный стол с какой-то запиской; в беспорядке разбросаны книги; пыль; все вещи будто сдвинулись со своих мест и замерли в сиротливых положениях, почувствовав свою брошенность и никчемность. Тусклое стекло. Тусклый свет хмурого дня.

Гудки стали громче, но все так же мертвенно ровны. Я сознаю вдруг, что это безразлично гудит снятая трубка телефона — где-то за моей спиной. Я оборачиваюсь.

Кресло в глубине комнаты, в кресле человек, перевалившийся на одну сторону. Обе его руки свешены к пластиковому тазику с густо-красной водой; в одной руке игриво-желтая телефонная трубка, слегка погрузившаяся в воду. Провод витым желтым серпантином тянется через колени к телефону с насмешливыми рожками.

Меня кто-то решительно оттесняет, и в комнату протискиваются двое в белом. Один, кажется, быстро ощупывает тело, загородив его собой; потом приподнимает голову за подбородок, и я мгновение вижу очень бледную знакомую маску с ослепшими глазами, в которых, как трещина на маске, проступает ослепшее же удивление.

Второй подталкивает меня к выходу и что-то говорит, его лицо расплывается передо мной светлым пятном, и с третьего раза, еще не усвоив слов, я понимаю, что здесь все ясно как белый день (ему ясно), что действовать уже (увы) поздно, что сейчас сюда приедут разные службы и мне (говорит он) не стоит здесь задерживаться.

Натыкаясь на мебель, выставившую в нелепой обороне плечи и локти в проход, и мучительно стараясь не наступать в коричневеющие пятна, я выхожу и в последний момент вижу, как один из прибывших, держа рукой в резиновой перчатке игрушечно-желтую телефонную трубку, обтирает ее окровавленной тряпкой.

Лестница плывет и податливо проваливается под шагами. Стены подъезда колышутся и спиной наваливаются на меня.

Он мертв. Я чувствую холод и боль.

Он мертв.

Боль — удивительный странник, думаю я. Ей невозможно отказать в приюте, оставаясь человеком. Но, поселившись, она...

Он мертв.

... Поселившись, она становится вездесущей и неуловимой.

Я медленно спускаюсь по лестнице. Он мертв.

На каждой ступеньке во мне вспыхивает боль. И после каждого шага — кажется мне — я уже держу ее за плечо, но она тает и таится, дожидаясь шага следующего — чтобы сверкнуть оскалом в другом месте.

Он мертв. И в этом, возможно, моя вина — я не знаю. Я ничего не знаю.

Боль давит мне на виски, стискивает мои челюсти, выворачивает суставы. Я останавливаюсь, и она замирает вместе со мной. Она дрожит, касаясь моего саднящего тела лохмотьями сквозняка и заселяя дрожью меня, и заселяя меня страхом и отчаянием.

Мир необычно отчетлив и резок после дождя. (Он мертв.) До мельчайших деталей видны выщербленные ступени крыльца, поникшая под тяжестью капель трава, брызги грязи на бортах бело-красной машины, монолитно раскачивающиеся в безветрии деревья, мокрые отблески на кренящемся асфальте.

Я иду вперед, считая шаги и сбиваясь со счета, и вдруг (боль заламывает мне руки) понимаю, что мне известно (он мертв) почти все.

Он лежал в темноте и знал, что стоит ему закрыть глаза и поплыть по течению сна, как эта бесплотная тень, мечущаяся по комнате и ютящаяся в темноте, будет становиться гуще и реальней. Никогда он еще не ощущал, что смерть так вещественна. Он выхватывал ее взглядом и вновь терял среди роящихся и растекающихся силуэтов ночной комнаты. И он напрягал каждую клеточку тела: только бы смотреть и видеть, только бы не заснуть.

Бился о стекло запутавшийся в ветвях ветер, поскрипывала дверь, цокали по жести табуны дождевых капель, и среди всех этих звуков неслышно пробиралась смерть.

Утро все не приходило, и он не удержался и провалился в усталое забытье... и смерть метнулась к нему и проткнула его тело сразу несколькими копьями, а затем скрутила их в кровоточащий, содрогающийся жгут.

И все, что было потом, на рассвете, было не с ним. Он уже умер.

Он поднялся, зачем-то натянул штаны и набросил рубашку. Прошлепал босыми ногами в ванную...

«И в страшном сне...»

...Прошлепал в ванную, набрал в таз теплой воды и вернулся в комнату. Развинтил бритву и достал лезвие; сел, откинувшись, в кресло...

«И в страшном сне, как в черном дне...»

...Красная полоса ширилась, мякла и набухала, пока он медленно и зачем-то тщательно вел лезвием по коже, а потом вдруг всхлестнулась теплым живым ручьем. Он торопливо зажмурил глаза, стремясь утонуть в подступающей тишине...

«И в страшном сне, как в черном дне, на дне глубокой тишины...»

...Приятно текла по телу слабость, но когда он приоткрыл веки, его замутило и по позвоночнику рванулся страх. Он вскочил, шатаясь подбежал к двери и дернул замок; постояв мгновение в кружащейся и темнеющей прихожей, метнулся, шатаясь, обратно, схватил телефон и набрал номер...

«И в страшном сне, как в черном дне, на дне глубокой тишины, у темноты на дне...»

И после «скорой» он, пересиливая душный бархатный ужас и неистовое кружение пространства, позвонил еще мне, но сказать уже ничего не смог, хотя ему казалось, что он говорил очень много, плача от нетелесной боли и непонятного счастья...

А потом из угла бесшумно выплыла белая тень и коротким беззвучным ударом надколола маску.

И в страшном сне,
Как в черном дне,
На дне глубокой тишины,
У темноты на дне

— было в записке, лежавшей на пыльном столе. И теперь я знаю почти все — кроме степени своей вины, но ее мне знать уже и не важно, потому что я понял самое главное: я не умею снимать маски. Для этого нужно быть богом.

Боль понимания обрушилась на меня всей неимоверной тяжестью отчаяния и страха, и, скошенный этой болью, я замедленно упал в кусты палисадника у соседнего дома, — наверное, с громким хрустом, но хруста я уже не слышал.

Xendz-сочинитель

Книга жалоб и предложений (КЖИП)

4 сентября 2008, 18:50
Вчера я очередной раз почистил комментарии от спама... При этом есть вот какое любопытное наблюдение: спам появляется далеко не во всех заметках. Сначала спамерские роботы «долбятся» в какую-то одну; проходит неделя-две — обнаруживают еще одну; и так далее. Такое чувство, что остальные статьи они до поры до времени не видят.

Закрывать возможность оставлять комментарии из-за спамеров — обидно. Но если не закрывать, список «разведанных» статей разрастается — и процесс чистки становится громоздким и утомительным. В связи с этим я нашел вот такое компромиссное решение:
  1. По умолчанию любая заметка открыта для комментирования до тех пор, пока про нее не пронюхает чей-нибудь спам-робот.
  1. Есть одна заметка, которая остается открытой всегда, даже несмотря на спам: «Книга жалоб и предложений» (то есть данная заметка) — КЖИП.
  1. Комментирование заметки, адрес которой оказался в распоряжении спам-роботов, блокируется, но там размещается ссылка на КЖИП. С этого момента комментарии к этой заметки можно оставлять в КЖИПе. По мере сил, возможности и наличия желания я буду переносить эти комментарии по целевому адресу.
Проще чистить от спама одну заметку, чем несколько сотен. Ну, и заодно будет «курилка» для обсуждения всякой всячины...

Итак, добро пожаловать в «Книгу жалоб и предложений»! :)

Учусь сочинять афоризмы...

19 августа 2008, 13:26
«Со временем становишься привередливее: когда-то тебе нужно было от женщин совсем немного, теперь — совсем ничего не нужно.»
Xendz-сочинитель   из мышления   нечаянное

Фрагменты: рассвет и дождь

18 августа 2008, 18:38
Фрагменты-зарисовки — продолжение.


Утром в городе встретились рассвет и дождь. Они не стали будить город, и встречу видел один лишь я.

— Придет осень, — сказал дождь, постучавшись в мое окно. — Придет мокрая и продрогшая осень...

— Да, — хмуро подтвердил рассвет, стоя за его спиной.

— Но ведь еще только июнь? — возразил я, открыв окно.

— А разве это важно? — спросил дождь, забарабанив пальцами по подоконнику.

— Не знаю, — сказал я и набросил на плечи куртку. — Не знаю.

Что я мог еще сказать — в воздухе и вправду пахло осенью и сырой листвой, а деревья покорно замерли под дождем. Стелилось по полу холодной влагой, сочилось сквозь пальцы оцепеневшего мира — само время.

Этому миру много тысяч лет, — сказал я дождю.

Этому миру гораздо больше, чем ты думаешь, — ответил дождь. — Просто он забыл свое будущее. Он постарался забыть — и забыл — свою смерть.

А ты видел все и все помнишь?

Я видел все. Я — единственный, кто все помнит.

Ты помнишь и смерть мира?

Я помню и смерть мира. Она началась — или начнется, если тебе так больше нравится, — моими шагами. Ведь мое настоящее имя — Память. Теперь оно забыто... Услышав мои шаги, мир обернется — и вспомнит все, и увидит свои следы на песке, оплывающие под потоками воды, — и умрет, не выдержав этого.

А ты?

А я останусь в пустом зале под открытым небом — разглаживать чистые мокрые песчаные простыни. Песок податлив...

И тебе не будет страшно?

Мне не будет страшно — я привык. Ведь я в конце концов оказываюсь занавесом любого Спектакля.

Знаешь... Мне кажется, что я прожил бок о бок с тобой века, но заметил тебя — только сейчас.

Ты просто забыл меня. Я встретил твое рождение, и я провожал твою смерть.

Ты можешь сказать мне, что ждет меня?

Когда-то на земле жило племя, люди которого звали меня по имени. Они жили рядом с пропастью и каждое утро встречали меня на ее краю. Они без опаски смотрели в глаза своей судьбе. И в награду за бесстрашие я дал им свободу знать будущее.

Что случилось с ними?

Потом люди стали пугливыми, и предались мечтам. Их мечты входили в будущее, и люди ждали того будущего, о котором мечтали. В их пророчества прорывались их желания — и предсказания их утратили силу.

А я...

Ты из этого племени. Но ты пришел слишком поздно.

И ты ничего мне не скажешь?

Я ничего больше не скажу тебе.

— ...больше не скажу... — прошуршал плащ дождя.

— ...тебе... — эхом прозвенели по жести подковы.

Я прилег на кровать, закрыл глаза и стал прислушиваться к шелесту времени, постепенно проваливаясь в вязкий усталый сон.

* * *

К вечеру дождь стал сильнее и скоро, озадачив метеослужбу, превратился в обыкновенный озорной летний ливень. Шлепая мокрыми ладонями по асфальту, он быстро иссяк и затих. Рваные тучи расползлись, и холодно улыбнулось пронзительно синее небо.

Xendz-сочинитель
Ctrl + ↓ Ранее